Глава V: Интерсекциональность

Глава 4 <<- Оглавление ->> Глава 6

концепция интерсекциональности - её критика - примеры пересечений - транс* мизогиния - классизм - секс-работа - существует ли транс* сообщество - сепаратизм - укрепление одних иерархий в борьбе с другими

Интерсекциональность (теория пересечений) является одной из базовых теоретических конструкций, лежащих в основе трансфеминизма. Она подразумевает существование пересечений различных видов угнетения и привилегий. Тем самым на место одномерной иерархии «мужчины/женщины», принятой на более ранних этапах развития феминизма, становится многомерная картина множества различных иерархий, в которых кажд_ая может занимать как привилегированное положение по одним осям, так и непривилегированное по другим. Концепция интерсекциональности предоставляет аргументы против утверждений о привилегированности транс* женщин со стороны трансфобных радикальных феминисток. Одновременно интерсекциональность может использоваться и для критики существующего трансгендерного движения, которое часто защищает интересы лишь наиболее привилегированных транс* людей. Наконец, без понимания интерсекциональности и без рефлексии на тему собственных привилегий трудно себе представить сотрудничество между различными движениями.

1. Концепция интерсекциональности

Идеи о том, что различные виды угнетения действуют совместно, были распространены начиная с 70-х—80-х годов в чёрном феминизме. Термин «интерсекциональность» был впервые введён Кимберли Креншоу (Crenshaw, 1989). Она критикует «тенденцию рассматривать расу и гендер как взаимоисключающие категории опыта и анализа», приводя для этого примеры антидискриминационного законодательства. Так, она ссылается на судебное рассмотрение дела пяти women of color против компании «Дженерал Моторс», в котором суд отказался признать дискриминацию, ссылаясь на то, что women of color не являются «специальным классом, защищённым от дискриминации» и «они [истцы] не могут совмещать статусно-правовые средства защиты для создания новых “сверх-средств”... Таким образом, это дело должно быть изучено на предмет дискриминации по признаку расы, пола или одного из них, но не как комбинация обоих». Суд не нашёл в действиях компании дискриминации по признаку пола, так как она нанимала на работу женщин — при этом под «женщинами» понимались «белые женщины»; также суд не нашёл и дискриминации по признаку расы. Креншоу пишет, что «парадигма половой дискриминации основана на опыте белых женщин; модель расовой дискриминации основана на опыте наиболее привилегированных people of color», таким образом, ни одна из моделей не служит интересам women of color, которые «могут получить защиту только в той степени, в которой их опыт узнаваемо схож с теми, чей опыт отражён в антидискриминационной доктрине». Также авторка поднимает вопросы исключения women of color из феминистского и антирасистского движения. В конце она предлагает сместить фокус борьбы с проблем более привилегированных подгрупп (например, белых женщин или men of color) на положение самых маргинализованных людей, находящихся на пересечении нескольких дискриминаций.

Важным моментом в теории интерсекциональности является то, что общая дискриминация, возникающая на пересечении двух, трёх и более дискриминаций, не равняется простой сумме составляющих дискриминаций, как следует из примера в работе Креншоу. Этим интерсекциональность отличается от часто используемой в правозащитной деятельности концепции двойной (тройной и так далее) дискриминации.

2. Критика интерсекциональности

Концепция интерсекциональности подвергается критике со стороны наиболее привилегированных участниц феминистского движения, не желающих расставаться со своим доминирующим положением. Они считают, что интерсекциональный подход разделяет женщин на разные группы и отвлекает от общей борьбы с патриархатом, который они считают основной проблемой [1], а если другие иерархии учитываются, то их считают производными патриархата, чем создают иерархии между иерархиями. Поскольку эти феминистки обладают привилегиями во всех иерархиях, за исключением той, в которой они угнетаются по признаку принадлежности к женщинам, очевидно, для них именно патриархат и представляет самую значимую проблему, и они не склонны замечать и считать важными все прочие. Они призывают забыть о различиях и бороться с общим угнетением [2]. Понятно, что у разных групп (в том числе и групп женщин) есть точки соприкосновения, по которым необходимо сотрудничать, но это сотрудничество должно вестись на равных началах с сохранением собственных (политических) идентичностей. Однако когда я говорила о том, что репродуктивные права являются точкой соприкосновения цисгендерных женщин и трансгендерных людей, цис-феминистки мне отвечали, что для того, чтобы они признали меня женщиной, я должна сделать хирургическую операцию, которая лишит меня возможности реализовать репродуктивные права.

То, что предлагают антиинтерсекциональные активист_ки, на деле представляет собой использование ими под лозунгами борьбы за «общие» интересы других групп для достижения своих собственных интересов. Так, декларируемая «борьба за права женщин» на практике приобретает смысл борьбы за права цисгендерных гетеросексуальных белых женщин среднего класса без инвалидности (и других признаков, ведущих к угнетению). Потребности других групп рассматриваются как специфические, которые не касаются феминистского движения в целом. Меня не раз критиковали за то, что я, поднимая вопросы, касающиеся транс* женщин, не занимаюсь «общефеминистскими» проблемами «всех женщин» (например, доступностью абортов). В этом они исходили из позиции, что «все женщины» являются цисгендерными (и гетеросексуальными). Аналогично я бы могла их критиковать за то, что занимаясь проблемами исключительно цис-женщин, они не заботятся о судьбе «всех женщин», под которыми я понимаю и транс* женщин.

3. Пересечения угнетений

Ниже будут упомянуты некоторые часто встречающиеся пересечения угнетений, с которыми сталкиваются многие трансгендерные люди. Это всего лишь три из большого числа угнетений, которые могут пересекаться с трансфобией. Мои привилегии дают мне возможность не знать о них, за исключением пересечения с мизогинией. В остальных двух — классизме и секс-работе — я постаралась разобраться на основе литературных источников. Нерассмотрение здесь других пересечений, например с мигрантофобией, эйблизмом и другими, является недостатком этой книги, и я прошу за это прощения у тех людей, для кого эти пересечения составляют их опыт. Надеюсь, что описанных трёх пересечений хватит для того, чтобы вы могли по аналогии рассмотреть важные для вас пересечения.

3.1. Транс* мизогиния

Пересечение трансфобии и мизогинии называют транс-мизогинией (или транс* мизогинией). Термин был введён Дж. Серано (Serano, 2007), которая описывает обозначаемое им явление так: «Когда транс* люди высмеиваются или отвергаются не просто за несоответствие гендерным нормам, но за их выражение женскости или женственности, они становятся жертвами специфичной формы дискриминации: транс-мизогинии. Когда большинство шуток о трансгендерных людях относятся к “мужчинам, носящим платья” или “мужчинам, которые хотят отрезать свои пенисы”, это не трансфобия — это транс-мизогиния...». Авторка термина убеждает нас в том, что пересечению трансфобии и мизогинии подвержены транс* феминные люди, тогда как транс* маскулинные люди находятся в привилегированном положении, подвергаясь одной лишь трансфобии, но не мизогинии. Полагаю, такое мнение вызвано тем, что авторка является транс* женщиной и не имеет опыта угнетения в качестве транс* маскулинного человека.

На мой взгляд, трансфобия всегда сопряжена с мизогинией. Так, закрытые транс* мужчины имеют мужские привилегии, но при раскрытии трансгендерного статуса моментально превращаются в «на самом деле женщин» и одновременно с трансфобией подвергаются и мизогинии [3].

 интерсекциональность, пересечение дискриминаций

Рис. 7: Пересечение дискриминаций

Другим аргументом в пользу привилегированности транс* мужчин является появление у них после «перехода» мужских привилегий, тогда как у транс* женщин они исчезают. Однако как определить, на каком этапе наличие мужских привилегий оказывается более значимым? Важнее ли их наличие в данный конкретный период жизни или во время социализации в детстве? Например, моя мужская социализация, при которой меня нацеливали на учёбу и карьеру, а не на стирку носков будущего мужа, при которой меня учили отстаивать свои интересы, в том числе и физическими способами, ставит меня в более выгодное положение, чем многих из моих знакомых транс* маскулинных людей. Наконец, не все трансгендерные люди, идентифицирующие себя как мужчины, в итоге получают мужские привилегии. Таким образом, транс* мужчины не должны считаться менее угнетёнными и на этом основании исключаться из трансфеминизма [4].

3.2. Пересечение трансфобии и классизма

Трансгендерные люди испытывают трудности при устройстве на работу/учёбу и сохранении этой работы/учёбы во время «перехода». По данным исследования NTDS, проведённого в США (Grant, 2010), 90% трансгендерных и гендерно неконформных людей подвергались унизительному обращению и дискриминации на работе, в том числе 44% не получили работу из-за трансгендерности, 26% потеряли работу. «Недавно потеряла работу. Начальник узнал мою историю и сказал, что “педики” ему не нужны (его слова), да и ещё всем рассказал. Я живу в маленьком городке, и слухи разносятся мгновенно! Денег нет, нужно платить кредиты» — лишь одно из сообщений такого рода на форуме Transgender.ru. Даже если люди не сообщают работодателю о трансгендерном прошлом и имеют достаточный «пасс», их могут подвести документы на старые имя и пол. Между тем для изменения гражданского пола (а иногда и имени) требуется прохождение дорогостоящих процедур: гормональной терапии и хирургических операций. Для восприятия в женском гендере транс* женщинам может потребоваться эпиляция и пластические операции. Таким образом, получается замкнутый круг: для изменения «пола»/«гендера» нужны деньги и работа, но для получения работы необходимо выглядеть как представитель_ница желаемого гендера и иметь соответствующие документы. Ситуация осложняется тем, что от момента обращения к психиатру для постановки диагноза «Транссексуализм» [5] до прохождения операций и выдачи новых документов может проходить несколько лет, на протяжении которых человек испытывает трудности с трудоустройством. Особенные трудности испытывают те трансгендерные люди, у которых есть пересечение дискриминаций (например, в дополнение к трансфобии они подвергаются расовой и национальной дискриминации) (Grant, 2010). Так как трансгендерность считается психическим заболеванием, наличие этого диагноза может послужить поводом для отказа в приёме на работу или учёбу, особенно если для этого вида деятельности требуется справка о психическом здоровье [6].

Не имея возможности устроиться на работу, соответствующую их уровню квалификации, трансгендерные люди соглашаются выполнять низкооплачиваемую неквалифицированную работу: «Из-за ёбаных мужских документов скребу снег на улицах Питера и тромбую мусор в помойке, чтобы влезло побольше», «Катаю тележки в гипермаркете <...> Охранники только доставали пару раз своими шуточками, даже старшей смены пришлось пожаловаться. График работы — 2/2 с 8 утра до 22.00. Но уж лучше так, чем я пойду куда-нибудь, где будут придираться к моей внешности, а то ещё и волосы заставят подстричь. Ведь юридически я всё же живу пока как М» — сообщения сфорума Transgender.ru (орфография сохранена).

Даже если все документы изменены, у трансгендерных людей в России возникают проблемы с заменой трудовой книжки. В соответствии с Инструкцией по заполнению трудовых книжек (Российская газета, 2003), изменения в трудовую книжку вносятся путём зачёркивания прежних данных о лице и внесения новых записей. Упоминание о предыдущем имени (даже зачёркнутое), соответствующем старому гражданскому полу, нарушает право на уважение частной жизни и становится причиной, по которой трансгендерные люди вынуждены рассказывать о своём прошлом и подвергаются трансфобной дискриминации. Альтернативой является «потеря» трудовой книжки и получение новой без указания предыдущих мест работы.

 3.3. Пересечение трансфобии и угнетения секс-работни_ц

По данным опроса (Grant, 2010), около 11% трансгендерных и гендерно неконформных людей в США имеют опыт секс-работы. В группах, у которых трансгендерность пересекается с другими дискриминациями, это число возрастает, например, в случае афроамерикан_ок оно достигает 44%. Занятие секс-работой часто вызвано отсутствием классовых и цисгендерных привилегий, из-за чего люди не имеют денег и не могут их заработать на работах, где требуется предъявление документов. Это, однако, не значит, что не существует трансгендерных людей, которые выбирают секс-работу при наличии других вариантов трудоустройства [7].

Статус секс-работни_цы в совокупности с трансгендерным статусом даёт возможность как клиентам, так и милиции безнаказанно осуществлять насилие. «Пришёл клиент вчера и отдубасил мою подругу, отнял деньги, зубы выбил, потому что типа пид*р она. А разве докажешь ему, идиоту, что она ТС, пусть пока что в парике и пусть только на гормоны подсела? Он пришёл, даже трахать её не стал, просто с порога изуродовал ей лицо, сорвал цепочку с шеи, отнял 300 рублей, что были в сумке, ещё и печёнку ей отбил, мол, пид*р она» (forum-shemale.com).

Трансгендерные секс-работни_цы не находят поддержки ни в кризисных центрах и шелтерах — из-за их негативного отношения к трансгендерности, секс-работе, либо тому и другому одновременно, — ни даже среди транс* движения. Канадская активист_ка Мирха-Солейл Росс так говорит о замалчивании проблем секс-работниц в транс* движении (Namaste, 2011): «Моя основная просьба к трансгендерным активист_кам — прекратить их зловещую апроприацию8 оскорблений и насилия, которым транссексуальные и трансвеститские проститутки подвержены на всех континентах. <...> Осознав, что практически все транс* жертвы насилия являются проститутками, вам следует начать задавать серьёзные вопросы об отношении общества к проституции». Под апроприацией она понимает использование транс* движением, состоящим из активисто_к с классовыми (и другими) привилегиями, убийств и насилия в отношении трансгендерных секс-работни_ц для продвижения собственной политической повестки без попыток улучшить условия работы и жизни трансгендерных секс-работниц. Более того, у транс* сообщества имеется тенденция открещиваться от трансгендерных секс-работниц, которые не только не поддерживаются, но осуждаются. Наиболее позорным примером такой апроприации М.-С. Росс называет «День памяти трансгендерных людей», проходящий ежегодно 20 ноября. В списке жертв, которых вспоминают в этот день, большинство составляют трансгендерные секс-работни_цы, однако транс* активист_ки умалчивают об угнетении по признаку секс-работы, преподнося эти убийства как ненависть исключительно на почве трансфобии. Так, она описывает истории четырёх транс* женщин из Торонто, включённых в список жертв трансфобии. О трансгендерности первой из них её убийца узнал из газеты уже перед сдачей в руки полиции. Две другие были убиты человеком, который охотился на секс-работниц и убил в ту же ночь цисгендерную женщину. Обстоятельства убийства четвёртой транс* женщины не известны, однако найденный на её теле генетический материал связывает этот случай с другим убийством — цисгендерной секс-работницы. В связи с этим Росс называет День памяти «большим, наглым и тошнотворным политическим мошенничеством»: создавая жалостливую эмоциональную картинку, он тем не менее «функционирует, театрально и политически, в интересах привилегированной подгруппы транс* сообщества».

4. Существует ли транс* сообщество?

В своих текстах я часто использую словосочетание «транс* сообщество» (и аналогично, «ЛГБТ-» и «феминистское сообщество»). Однако насколько оправдана такая терминология? Употребление слова «сообщество» подразумевает, будто есть некая группа людей, сплочённая общими интересами. Из этого проистекают иллюзии, будто а) у «транс* сообщества» есть (или должна быть) общая позиция по «трансгендерным» вопросам, и б) какие-то люди могут представлять эти общие интересы «сообщества».

На деле же люди, искусственно группируемые в некое «сообщество», разделены большим числом иерархий. Это как гендерные иерархии, так и национальные, классовые, религиозные и другие. «Транс* сообщество» — это множество самых разнообразных людей с различными потребностями, и как социальная группа оно сконструировано циснормативной системой, противоречие с которой мы все в той или иной степени представляем [9].

С учётом вышесказанного выглядит сомнительной попытка выяснить «позицию транс* сообщества». А между тем попытки провести некие «демократические голосования» среди «транс* сообщества» принимались — и, к сожалению, в том числе мной — без всякой рефлексии на тему того, что какое-то обобщённое решение будет вредить индивидам, имеющим свои собственные потребности. При этом неясно, ради чего нужно жертвовать индивидуальностью этих людей? Ради сконструированной, не нужной никому идентичности, по признаку которой люди загоняются в «сообщество»?

Аналогично обстоит дело с представлением транс* сообщества в рамках активизма. Транс* активист_ки регулярно пытаются (или их принуждают к этому) говорить от лица транс* сообщества. Например, кого-то приглашают на конференцию представлять интересы транс* сообщества той или иной страны. Кто это долж_на быть? Транс* женщина? Транс* мужчина? Человек с небинарной идентичностью? Трансгендерная секс-работница? Мигрантка? Белая? Имеющая собственную квартиру или бездомная? Без инвалидности? Бедная или среднего класса? Имеющая высшее образование? Поменявшая документы или ещё нет, или не собирающаяся их менять?

У всех этих людей будут различные потребности, и некоторые из них, формально будучи трансгендерными людьми, даже не ставят трансгендерную идентичность во главу угла, а скорее идентифицируют себя как секс-работницы или как мигрантки. И каждая из них будет в первую очередь представлять свои собственные интересы, и это правильно — до тех пор, пока они не представляются в виде интересов всего «сообщества». Даже если наши цели близки, у каждой из нас разные взгляды на способы их достижения. Я не представляю, как кто-либо кроме меня самой может представить мои интересы или я могу представить чьи-то ещё. Всё это ставит большие вопросы к представительной демократии в целом. То, что она всё ещё работает, объясняется только тем, что большинство людей не имеют собственного мнения.

Когда мы говорим «(просто) трансгендер_ки» или «транс* сообщество», речь на самом деле идёт о людях, имеющих все остальные привилегии, кроме цисгендерных— именно отсутствие таких привилегий нас иллюзорно объединяет. Но в таком дискурсе стирается опыт «трансгендерных» людей с более чем одним угнетением, от чего выигрывают наиболее привилегированные группы «транс* сообщества». Транс* активист_ки, которые в большинстве случаев и представляют собой эти привилегированные группы, заинтересованы в сохранении такого распределения власти и используют иллюзию «транс* сообщества», от имени которого якобы выступают, для продвижения собственных интересов.

Сейчас мне возразят: мол, есть у «транс* сообщества» общие задачи, например упрощение процедуры смены документов или доступность операций. Но и это — интересы группы, находящейся на вершине внутренней транс* иерархии: гендерно-бинарных личностей с циснормативными представлениями о соотношении «гендер — анатомия».

5. Сепаратизм

Идеи сепаратизма угнетаемой группы от угнетающей получили распространение в феминизме США второй волны, в 1960-х. Основным аргументом в пользу сепаратизма является то, что даже мужчины, поддерживающие феминизм, воспроизводят динамику патриархата и пытаются осуществлять власть внутри феминистского движения. По аналогии, трансгендерный сепаратизм подразумевает отказ от сотрудничества с цисгендерными людьми, которые, пользуясь цисгендерными привилегиями, могут добиваться лидирующих позиций в транс* движении и использовать их в своих целях. Так, цисгендерные привилегии позволяют им получать хорошее образование и быть юрист_ками или врачами и на этом основании указывать трансгендерным людям, что тем в действительности нужно и какими способами следует заниматься транс* активизмом; они могут представлять «трансгендерные» организации на международных конференциях и при общении с представител_ьницами власти. В результате я чувствовала несколько раз себя «в гостях» в транс* движении, которое пытались структурировать под себя цисгендерные активист_ки [10].

Как бы ни была привлекательна идея сепаратизма, существует аргумент, который делает сепаратизм невозможным. Впервые он был озвучен чёрными феминистками, которые в отличие от мейнстримных феминисток, представленных белыми женщинами среднего класса, должны были бороться не только с сексизмом, но и с расизмом и для этого должны были сотрудничать с мужчинами of color: «Белые женщины с классовыми привилегиями не разделяют угнетения с белыми мужчинами. Они находятся в критической и антагонистической позиции, тогда как black и другие women of color определённо разделяют ситуации угнетения с мужчинами их расы. <...> Лесбийские сепаратистки говорят, что когда мы избавимся от мужчин, сексизм и расизм тоже исчезнут. Я думаю, что это один из самых расистских аспектов [сепаратизма], потому что он не учитывает расизма женщин, включая лесбиянок» (Smith, 1981).

В похожей ситуации я находилась, когда должна была бороться одновременно против сексизма вместе с цисгендерными женщинами и против трансфобии вместе с трансгендерными мужчинами. Такая конструкция оказалась искусственной: она, во-первых, не учитывала того, что пересечение угнетений — это не просто механическое сложение сославляющих частей, с которыми можно бороться по отдельности. Во-вторых, находясь в привилегированном положении по другим иерархиям, я не учитывала их. Скажем, кто долж_на заниматься проблемами трансгендерных секс-работниц? Трансгендерные организации, в которых нет секс-работниц? Или организации цисгендерных секс-работниц? Или цисгендерные феминистки, не имеющие опыта секс-работы? Выбор любого из этих вариантов будет означать, что либо трансфобия, либо мизогиния, либо угнетение по признаку секс-работы является наиболее значимым. Между тем в реальных условиях эти виды угнетения переплетаются и трудно сказать, какое из них преобладает в той или иной ситуации. Разумеется, для устранения пересекающихся угнетений необходимо сотрудничество активисто_к различных направлений, чего невозможно представить в рамках сепаратизма.

При этом имеющие привилегии по каким-то из иерархий должны осознавать их, и предпочтение должно отдаваться голосам тех, кто имеет меньше привилегий. В этом случае понятие «транс* активизма» размывается, потому что человек, защищающая интересы трансгендерных людей, должна выступать и за права секс-работниц, и за права бездомных, и за права людей, употребляющих психоактивные вещества, так как все эти вопросы имеют отношение к трансгендерным людям. При этом транс* активист_ки редко сами подвергаются пересечению всех этих угнетений, поэтому в той или иной степени все транс* активист_ки являются союзницами [11] как по отношению подруга к подруге, так и к остальным трансгендерным людям.

6. Укрепление одних иерархий в борьбе с другими

Нежелание учитывать другие пересекающиеся иерархии происходит как от незнания, порождённого привилегированным положением, так и от эгоизма, от попытки представить свою проблему как самую важную. Такой подход распространён во многих социальных движениях: некоторые феминистки полагают, что патриархат лежит в основе всех иных угнетений, но если спросить левых, то первопричиной всех бед, включая патриархат, будет капитализм (лозунг «Никакой борьбы кроме классовой»), если же спросить анархисто_в, то для них источник всех зол — государство («Выше, выше чёрный флаг — государство главный враг»). Благодаря такому однобокому подходу к существующим иерархиям добавляется ещё иерархия между самими иерархиями, и движения тратят кучу ресурсов на «меряние дискриминациями» — практику, делающую сотрудничество крайне затруднительным.

Критика этого подхода не подразумевает, что все угнетения одинаково важны лично для кажд_ой или что кажд_ая должна равномерно распределять своё время между борьбой со всеми ними. Однако необходимо отдавать себе отчёт в том, почему именно данное угнетение наиболее значимо для вас, и допускать, что для других людей, входящих с вами в одну группу, могут быть важнее совсем другие угнетения. Так, моя исключительная сосредоточенность на борьбе с трансфобией и мизогинией вытекает из моих привилегий во всех других иерархиях. Это не должно давать мне права утверждать, что трансфобия составляет единственную проблему даже для трансгендерных людей: возможно, для некоторых более острой будет проблема расизма и/или стигматизации секс-работни_ц. К сожалению, критика однобокого активизма, справедливая в отношении относительно привилегированных групп, часто используется ими самими в отношении менее привилегированных. Так, цисгендерные феминистки и геи часто предъявляют претензии транс* активист_кам за то, что те не занимаются проблемами цис-женщин или цис-геев. Здесь важно учитывать относительное количество ресурсов у рассматриваемых движений. Если в России 1000 цисгендерных феминисток, пишущих о проблемах цис-женщин, и три человека, пишущих о трансфеминизме, я имею право предъявлять претензию цис-феминисткам, а не они мне, потому что если я буду ещё писать и о цис-женщинах, то о транс* женщинах вряд ли вообще кто-то вспомнит.

Хуже, чем игнорирование пересекающихся иерархий, может быть только использование одних из них для борьбы с другими. Как пример — заявление отдельных трансгендерных людей «Мы не геи!» и отчаянная попытка откреститься от ЛГБ-людей. При этом в противовес «развращённости» геев (очевидно, речь идёт о цис-геях) ставится аргумент «у нас такое заболевание». Тем самым поддержка гомофобии используется для разрушения цис/транс-иерархии. Иной пример: высказывания типа «мы не психи» из уст поддерживающих депатологизацию, как будто люди с состояниями, которые называют психическими заболеваниями, чем-то хуже остальных. На ту же тему недавний сбор ста тысяч подписей за проверку депутатки Госдумы РФ Елены Мизулиной на психическое здоровье. Ещё одна омерзительная практика — называть неугодных политиков «политическими проститутками», оскорбляя не столько политиков, сколько секс-работниц. Здесь же — поддерживающие видизм [12] сравнение людей со свиньями, козлами и другими животными. Следующий пример — снова из транс* активизма: требование антидискриминационного законодательства и процедуры смены документов, чем поддерживается роль государства и его вмешательство в жизни людей, а также применение международной адвокации (в том числе с помощью механизмов ООН и Совета Европы) с целью оказания давления более сильных государств на более слабые. Таких примеров можно привести множество из всех направлений активизма.

Понятно желание отдельных людей выставить себя в лучшем свете за счёт поддержки существующих норм. Однако трудно представить, чтобы такой подход способствовал сотрудничеству между угнетёнными группами, что должно составлять большую заботу социальных движений, чем признание со стороны привилегированной верхушки. Если у вас нет ресурсов заниматься какими-то проблемами, вы можете как минимум не вредить: не использовать в собственном активизме конструкций, укрепляющих другие иерархии.


 

1.  Это очень похоже на претензии левых о том, что феминизм разобщает рабочее движение и отвлекает от борьбы с капитализмом.
2.  Это мне напоминает лозунги российской оппозиции, которая всегда призывает объединиться против Путина, но на этом «против» вся солидарность и заканчивается, так как «за» у всех разные, о чём политкорректно полагается промолчать.
3.  Альтернативная позиция состоит в том, что транс* мужчины не подвергаются мизогинии, а вместо этого подвержены мизандрии в сочетании с неприятием идентичности (что можно было бы назвать транс* мизандрией). Так как я не имею чёткой позиции на предмет существования мизандрии (полагаю, это лучше знают мужчины), то я оставила текст без изменений, вставив этот комментарий.
4.  Некоторое время назад я отстаивала иное мнение, как раз ссылаясь на работу Серано, однако с тех пор изменила свою позицию.
5.  О психиатрии и депатологизации см. в главе 8.
6.  Как, например, у меня, когда я поступала в химическую аспирантуру. Но поскольку я никогда даже не пыталась получить диагноз, то проблем у меня не возникло.
7.  Постоянный спор о том, является ли секс-работа «свободным выбором» или результатом принуждения (в том числе экономического), на мой взгляд, содержит неверную постановку вопроса. На деле же ни одно из наших действий не является ни абсолютно свободным, ни абсолютно предопределённым. Наличие привилегий даёт нам больше опций для выбора и делает его более свободным, поэтому вопрос о «свободном выборе» должен рассматриваться не в терминах «или-или», а скорее «больше-меньше». В целом дискуссии вокруг «выбора» возникают в тех случаях, когда состояние, которое является результатом «выбора» или «не-выбора», рассматривается обществом как нежелательное. Так дело обстоит в случае секс-работы, и то же в случае трансгендерности. Моя цель состоит не в том, чтобы ввязываться в эти споры, но в разрушении угнетений по признаку трансгендерности и секс-работы, после чего дискуссии об их причинах будут представлять чисто научный интерес.
8.  Культурная апроприация — бездумное и обесценивающее заимствование привилегированной группой элементов культуры менее привилегированной группы.
9.  Т.е. есть «женщины», есть «мужчины», и есть все остальные. Это явно можно видеть в анкетах, где при указании гендера составител_ьницы пытаются казаться транс* инклюзивными и к обычным графам «женщина» и «мужчина» добавляют «другое» или «трансгендеры». На самом деле, «все остальные» имеют внутри себя не меньше различий, чем между «женщинами» и «мужчинами».
10.  Конкретно это чувство у меня появлялось при общении с участни_цами Транс* Коалиции на постсоветском пространстве. Другой раз на Трансгендерном Совете в Будапеште (2014) трансгендерные люди должны были слушать описание своих проблем от цисгендерных представител_ьниц из Совета Европы, ООН, правозащитных организаций и грантодателей.
11.  О транс* союзничестве см. в конце главы 4.
12.  Видизм (или специесизм) — угнетение по признаку биологического вида, убеждение, что интересы одного вида важнее интересов другого. Так, к видизму можно отнести практически все отношения между человеком и животными, не являющимися людьми.

Глава 4 <<- Оглавление ->> Глава 6